В оригиналах записи второй беседы с театральным режиссером и педагогом Александрой Азарх-Грановской также был обнаружен довольно любопытный ранее не опубликованный фрагмент. Он посвящен атмосфере в доме Осипа и Лилии Бриков в Водопьяном переулке: по словам Азарх-Грановской, в этом доме «легкомысленно и конъюнктурно» решалась судьба людей. Но при этом собеседница Виктора Дувакина отмечает симпатичное богемное хозяйство. Восстановленный фрагмент интересен также и тем, что в нем Азарх-Грановская рассказывает о Якове Блюмкине, с которым у нее были близкие отношения.Кроме того, в этой беседе Азарх-
Первая беседа с художником Василием Петровичем Комардёнковым — о «волшебном мире» и его добром швейцаре, «буйной молодежи» на Кузнецком и несостоявшейся площадной постановке.Комардёнков вспоминает, как в детстве его тянуло в комнаты с театральными декорациями. Практически сбежав из зубоврачебной мастерской, ради них он и поступил в Строгановское училище, откуда был отчислен директором за курение и куда был снова принят тем же директором за верность Альма-матер. Во время учебы Комардёнков познакомился с Константином Коровиным и узнал тайну его испорченных эскизов. Во второй части беседы Комардё
Почти с самого начала, в день беседы 8 июля 1968 года, между Виктором Дувакиным и театральным режиссером Александрой Азарх-Грановской устанавливаются очень доверительные отношения. Собеседница открыто рассказывает, как отвергла ухаживания Маяковского и как он на это отреагировал, делится своей версией обстоятельств гибели поэта, откровенно обсуждает его «неврастеничность». Возможно, благодаря особому теплому контакту, в Отделе устной истории хранится ферротип, подаренный Александрой Вениаминовной, на котором изображен ее будущий муж Алексей Грановский и Лиля Брик в период, когда у них был рома
Почти с самого начала, в день беседы 8 июля 1968 года, между Виктором Дувакиным и театральным режиссером Александрой Азарх-Грановской устанавливаются очень доверительные отношения. Собеседница открыто рассказывает, как отвергла ухаживания Маяковского и как он на это отреагировал, делится своей версией обстоятельств гибели поэта, откровенно обсуждает его «неврастеничность». Возможно, благодаря особому теплому контакту, в Отделе устной истории хранится ферротип, подаренный Александрой Вениаминовной, на котором изображен ее будущий муж Алексей Грановский и Лиля Брик в период, когда у них был рома
Четвертая беседа с почвоведом Глебом Всеволодовичем Добровольским посвящена третьему тридцатилетию его жизни — годам интенсивной работы в университете, академической деятельности и многочисленным экспедициям. Говоря о своих путешествиях, Добровольский рассказывает о впечатлениях от Сибирских Афин, МГУ — Монгольского государственного университета и Парижа, в который ему удалось попасть сразу после Монголии.В этот период Добровольский общался со многими знаменитыми коллегами — Виктором Ковдой, Евгением Сергеевым, Андреем Белозерским, Виктором Садовничим. Он вспоминает важные свойства их характер
В третьей беседе почвовед Глеб Всеволодович Добровольский вспоминает, как вернулся в науку после семи военных лет. Тогда началась его «творческая научная жизнь», состоявшая и из полевой работы — исследования почв по всему Советскому Союзу, и из преподавания в МГУ. В 1970 году Добровольский, несмотря на его собственные протесты, был назначен деканом биолого-почвенного факультета, а спустя три года инициировал создание отдельного факультета почвоведения и возглавил его. Занимая пост декана, Добровольский общался с несколькими ректорами МГУ — от Ивана Петровского до Виктора Садовничего: часть раз
Как из Сталина и Жданова получается Лосев и в каком городе случилась хамская революция? В третьей беседе с лингвистом Олегом Широковым принимает участие его жена и коллега — лингвист Аида Широкова. Они рассказывают об Алексее Лосеве, его быте, взглядах на религию и марксизм, грузовике, набитом книгами, а также о том, почему одной студентке мать запретила посещать лосевский курс. Часть беседы посвящена второй жене философа Азе Тахо-Годи: Широковы много лет общались с парой — как последователи и друзья. Широков объясняет, почему при этом все же не может назвать себя учеником Лосева, и вспоминает
В этой беседе Марина Свидерская продолжает рассказ о том, как разочарование в театральной карьере почти случайно привело ее в искусствоведение. Она вспоминает, как поступала на истфак МГУ и оказалась в пестрой компании «искусствоведов поневоле» — начинающих музыкантов, несостоявшихся филологов, детей репрессированных. Отдельная линия повествования — дружба с Ольгой Поповой (тогда еще Витлиной), которая умела «переплавлять интуицию в слово». Основная часть беседы посвящена педагогам университета, которые научили студентов главному: видеть произведения искусства, а не просто знать их. Свидерская
В седьмой беседе Арий Ротницкий продолжает вспоминать о писателях, поэтах и их родственниках, с которыми сталкивался за время своей долгой карьеры в Литфонде, демонстрируя удивительную для почти девяностолетнего человека память на имена, места и события. Он рассказывает, как присутствовал при вскрытии могилы Афанасия Фета, как искал захоронение Эдуарда Багрицкого, как помогал гражданской жене Юрия Олеши Ольге Суок стать его наследницей, разыскивал первую жену разбитого параличом Василия Каменского… Говорит он и о менее известных литераторах, в частности о Маргарите Рокотовой, печатавшейся под
В вомьмой беседе Сергей Макашин завершает рассказ о войне и, поскольку со времени предыдущей записи прошло около четырех месяцев, несколько эпизодов он пересказывает заново, добавляя детали. Воспоминания Макашина предельно контрастны: красота Саксонской Швейцарии и ужас концлагеря со рвом, помеченным табличками «Tifus»; ликующая Прага и жестокая расправа над пленными. Он описывает эйфорию освобождения, догорающую Староместскую ратушу, но тут же замечает в чехах «онемеченных славян» и удивляется их прагматизму. Яркие страницы нескольких месяцев пражской послевоенной жизни – это встречи с русско
В этой, седьмой, беседе Сергей Макашин продолжает тяжелый рассказ о немецком лагере для военнопленных Stalag IV-B, куда он попал раненым осенью 1944 года. Случайно принятый за француза, Макашин оказался во французском лазарете, где ему спасли ногу, а, возможно, и жизнь. В советской части лагеря отношение к пленным было иное: генерала могли ударить котелком за кусок хлеба. Ученый вспоминает как жили солдаты разных стран за одной колючей проволокой, о надменности американцев и итальянских подарках для «русских братьев» к Рождеству. Не без гордости Макашин рассказывает, как был освобожден из лаге
В шестой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказывать об известных писателях, поэтах и их родственниках, с которыми ему довелось познакомиться за годы своей долгой работы в Литфонде. Он много времени уделяет Александру Фадееву, последним годам его жизни, смерти и похоронам. Говорит он и о труднейшем эпизоде — эвакуации писателей из Москвы в 1941 году, о трудностях в пути и о том, как в Узбекистане эвакуировавшихся неожиданно встретили снег и холода. Также в этой беседе Ротницкий продолжает рассказывать, как устанавливал надгробия писателям и вспоминает, как помогал семье Сергея Есенина.
В первой беседе Олег Гребенщиков и Виктор Дувакин намечают темы для будущих встреч, осторожно обходя опасные эпизоды биографии: генеральскую службу отца, его участие в Добровольческой армии и годы Гражданской войны. Гребенщиков вспоминает как после эмигрантских скитаний семья оказалась в Белграде, где будущий ученый подрабатывал стрижкой газонов и учился в гимназии, как попал статистом в театр и погрузился в мир русского балета, созданный артистической эмиграцией. Собеседники находят ключевые темы будущих рассказов: роль русских эмигрантов в создании театра в Белграде, жизнь научной эмиграции
Вторая беседа с Глебом Всеволодовичем Добровольским — об МГУ, армии и любви. Добровольский вспоминает учебу на почвенно-географическом (а позже — геолого-почвенном) факультете, ярких преподавателей, атмосферу дружбы и взаимопомощи среди студентов. После поступления в аспирантуру в 1939 году Добровольский попал в армию, где провел следующие шесть с половиной лет — как солдат-срочник и участник двух войн. Он рассказывает, как готовился к участию в войне с Финляндией и не смог вернуться домой сразу после Великой отечественной. А еще объясняет, почему призывники в теплушках обсуждали прием бельгий
Почвовед Глеб Всеволодович Добровольский разделял свою жизнь на три больших этапа: юношеские учебные годы, период исследовательского становления и время напряженной академической работы. В первой беседе Добровольский обращается к этапу детства и юности. Он вспоминает атмосферу домов своих дедушек и бабушек, уютные деревенские вечера, песни под гармошку и созерцание, с которого начался его интерес к природе. В Москве Добровольский учился в 7-й школе в Кривоарбатском переулке — он рассказывает о ее самых ярких учителях и педологических экспериментах, которые начались после тотальной смены препод
В шестой беседе с Сергеем Макашиным сплетены две принципиально разные главы его жизни. Одна связана с предвоенной работой над некрасовскими томами «Литературного наследства», сложными отношениями с Корнеем Чуковским и началом работы над бунинским томом. Вторая, трагическая и абсурдная, началась с невинной фразы о том, что в деревне до сих пор едят хлеб с лебедой, как при Салтыкове-Щедрине. За этим последовал донос, арест в 1941 году, допросы на Лубянке и в Бутырках, этап на Урал, голод в лагере, откуда удалось освободиться и попасть в действующую армию, на фронт в артиллерию. Дальше — страшное
Первая и единственная беседа с Маргаритой Эглит посвящена механико-математическому факультету МГУ. Среди преподавателей, которых вспоминает Эглит, легенды мехмата — Андрей Колмогров, однажды передумавший отчислять студентов-бунтовщиков и Леонид Седов, удивляющийся, как можно не заниматься математикой во время болезни. Эглит делится впечатлениями от работы с первыми ЭВМ, объясняет, как неверные доказательства теорем помогают освоить матанализ, и рассказывает, как благодаря студенческим походам в горы нашла не только компанию и будущего мужа, но и направление научной деятельности. Беседа подгото
Вторая беседа с лингвистом Олегом Широковым посвящена его учителям и разным традициям преподавания — от «сельского просветителя» Ивана Фокина из деревни Гора-Новосёлка до больших ученых, профессоров филфака МГУ — Алексея Лосева, Александра Реформатского, Бориса Горнунга, Михаила Петерсона, Петра Кузнецова, Бориса Серебренникова, Виктора Дувакина и других. Широков объясняет, как случайно попал на классическое отделение филологического факультета, вспоминает дискуссию вокруг теории Николая Марра, в которую включился Сталин, рассказывает анекдоты о своих знаменитых преподавателях и размышляет об
В первой беседе Игорь Пальмин рассказывает о родителях-актерах, их кочевой жизни и о том, как рано стало ясно, что он непригоден к публичной профессии. Вспоминает довоенные Таганрог и Воронеж, начало войны, первые пережитые бомбежки, эвакуацию и возвращение к мирной жизни. Рассказывает об опасных забавах собиравших патроны и неразорвавшиеся снаряды мальчишек, об увлечении теннисом и о том, как впервые взял в руки фотоаппарат. Завершает беседу рассказ об учебе на геологическом факультете, памятных практиках и художественных впечатлениях и о том, как после смерти отца поступил во ВГИК и обрел та
В пятой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказывать о писателях, поэтах и их потомках, с которыми ему доводилось встречаться за долгое время работы в Литературном фонде. На этот раз он вспоминает о том, как отдыхал вместе с Константином Паустовским. От рассказа о Паустовском переходит к похоронам Бориса Пастернака и приводит казус, когда западные корреспонденты приняли его за Корнея Чуковского. Далее переходит к подробному рассказу о дочери и внучке Георгия Данилевского. Наконец, вспоминает о своих встречах с Владимиром Маяковским, о его похоронах, переносе праха на Новодевичье кладбище и об
В основе этой беседы рассказ академика Михаила Островского о его учителе, Вере Георгиевне Самсоновой, личности уникальной и почти забытой, ставшей связующим звеном между несколькими научными эпохами. Ее жизнь — срез истории отечественной науки XX века: работа в Государственном оптическом институте с Вавиловым, блокадный Ленинград, изучение физиологии зрения для авиации в послевоенные годы .Она была «ученым-воспитателем», «научной мамой», тем стержнем, который не давал научному сообществу распасться под давлением лысенковщины и административных гонений. Благодаря ее принципиальной позиции, обши
В четвертой, заключительной, беседе Ангелина Васильевна, не без должных преувеличений, рассказывает о зарубежных ценителях, стремившихся приобрести полотна Фалька уже после его смерти. Так, итальянский писатель Карло Леви, прославившийся книгой «Христос остановился в Эболи», с таким восхищением разглядывал ранние, «бубнововалетские» работы мастера, что готов был пропустить съезд в Кремле. Вдове художника пришлось пуститься на хитрость, чтобы выманить гостя из квартиры. Эпизод с визитом Микеланджело Антониони описан с налетом гротеска и кокетства. Режиссер, явившийся со свитой, сначала привел х
В третьей беседе Ангелина Щекин-Кротова обсуждает с Дувакиным гостей, которые бывали в мастерской Фалька и служили моделями его портретов. Среди них: поэтесса Ксения Некрасова, с «первобытной» цельностью и народной простотой, которая противопоставляется Щекин-Кротовой интеллектуальной традиции Ахматовой или страстности Цветаевой. Илья Сельвинский у рассказчицы дан в двух ипостасях: публичный образ «конкистадора слова» противопоставлен приватному образу человека нежного и ранимого.Один из наиболее драматичных эпизодов — визит к Фальку Давида Бурлюка. Щекин-Кротова описывает эту встречу с горько
В пятой беседе Сергей Макашин рассказывает о создании трехтомника «Русская культура и Франция» для серии «Литературное наследство». Это история началась с абсурдного фейка в западной газете о кутежах большевиков в украинской Верховне, имении Бальзака, а вылилась в фундаментальный труд, перевернувший представления о русско-французских связях. Макашин с иронией и точностью историка описывает, как идея, брошенная Михаилом Кольцовым, обрастала плотью: о находке метрики Бальзака, его неотправленных письмах Николаю I с предложением услуг в духе Жозефа де Местра. Создание трехтомника преследовала чер
В четвертой беседе Арий Ротницкий продолжает рассказ о писателях и их близких, с которыми познакомился в годы работы в Литфонде. Он вспоминает Александра Серафимовича и его жену Феклу Родионовну, Викентия Вересаева, Степана Скитальца, Алексея Новикова-Прибоя, Николая Телешова, а также потомков Александра Пушкина. С этими людьми он не только общался по службе, но и установил близкие отношения, став для многих из них настоящим другом. В этой беседе они предстают не как литературные монументы, а как живые, яркие личности — с заботами, характерами, радостями и тревогами.
